СУДЕБНО-ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА

Глава I. Общие вопросы судебно-психологической экспертизы

Задачи судебно-психологической экспертизы. Основная за­дача судебно-психологической экспертизы состоит в оказании помощи органам правосудия при решении вопросов психоло­гического содержания. Деятельность судебно-психологиче­ской экспертизы осуществляется в пределах ее научной ком­петенции и в соответствии с требованиями действующего уго­ловно-процессуального законодательства. Главная функция судебно-психологической экспертизы заключается в получе­нии на основе практического применения специальных психо­логических знаний и методов исследования новых фактов, по­зволяющих точно и объективно оценивать индивидуальные особенности психической деятельности обвиняемых, свидете­лей и потерпевших. Такими данными могут быть сведения о познавательной деятельности (от простейших ощущений до высших форм мышления), ситуативно обусловленных эмоцио­нальных реакциях, стойких психических состояниях и качест­вах личности. Необходимо особо подчеркнуть, что судебно-психологическая экспертиза исследует главным образом прояв­ления психики человека, не выходящие за пределы нормы. Иными словами, судебно-психологическая экспертиза прово­дится преимущественно в отношении психически здоровых людей.

Общим принципом судебно-психологической экспертизы является направленность исследования на анализ содержания и структуры индивидуального сознания людей в момент со­вершения конкретных поступков или отражения явлений дей­ствительности.

Всестороннее и полное расследование и судебное разбира­тельство уголовных дел включает в себя изучение и анализ психологических механизмов поведения людей, в частности степени его осознанности. В тех случаях, когда психологиче­ские вопросы не могут быть решены на основе профессио­нального и житейского опыта юристов, особенно остро ощу­щается потребность в проведении судебно-психологической экспертизы.

Понимание задач и функций судебно-психологической экс­пертизы на любом этапе ее развития определялось содержа­нием законодательства, в условиях которого она осуществля­лась, методологическими принципами правовой науки и раз­личных психологических школ и направлений.

Трудно сказать, когда потребность юристов в глубоком познании внутренних, скрытых от стороннего наблюдателя человеческих переживаний достигла такой остроты, что стала побуждать их при рассмотрении конкретных уголовных дел искать помощи у сведущих в этих вопросах лиц.

В России первая известная нам попытка судебно-психологической экспертизы относится к 1883 году. Она была пред­принята при расследовании уголовного дела по обвинению московского нотариуса Назарова в изнасиловании актрисы-любительницы Черемновой.

Как сообщила следствию Черемнова, в день преступления она дебютировала на сцене. Томительное ожидание спектак­ля, волнение, пережитое на сцене, вызвало у Черемновой, по ее словам, такой глубокий упадок физических и душевных сил, что, оставшись наедине с Назаровым, она была не в со­стоянии оказать ему сопротивление. Желая получить объек­тивные сведения о влиянии на психику связанных с первым выступлением на сцене переживаний, следователь решил до­просить двух известных русских актрис - М.Н. Ермолову и А.Я. Гламу-Мещерскую. 

Проведенное актрисами исследование, или, правильнее го­воря, воспроизведение воспоминаний о собственных пережи­ваниях в день дебюта, конечно, еще очень далеко от подлин­но научной судебно-психологической экспертизы, однако сам приведенный случай говорит о многом. Он показывает, что уже в те далекие времена делались попытки отойти от тра­диции решения психологических вопросов только на основе юридических знаний, отражает стремление объективизировать анализ сложных психических явлений (см.: Крылов, 1963, с. 31—34).

В более зрелом виде мысль о принципиальной возможно­сти использования специальных психологических знаний в уголовном процессе была высказана в конце прошлого века. К этому же времени относятся и первые попытки проведения научной судебно-психологической экспертизы по сложным уголовным делам. Стремление привлечь психологов к учас­тию в уголовном процессе в качестве экспертов можно объяс­нить по крайней мере двумя обстоятельствами: во-первых, наметившимся переломом в развитии психологии, все более заметным превращением ее из интроспективной области зна­ний в экспериментальную науку; во-вторых, желанием мно­гих прогрессивно мысливших юристов поставить уголовный процесс на уровень новейших научных достижений.

В начале нынешнего столетия к созданию основ судебно-психологической экспертизы обратились такие известные психологи, как Э. Клапаред, К. Марбе, В. Штерн и некоторые другие. Ученые смело вторгались в область юридической практики и оставили интересные, хотя и спорные, образцы экспертных психологических исследований. Они отражают на­стойчивые попытки приблизиться к научному анализу слож­ных проявлений психики свидетелей, потерпевших, обвиняе­мых, основанному на объективных экспериментальных дан­ных. На этом пути поборникам развития судебно-психологи­ческой экспертизы не удалось избежать некоторых серьезных ошибок. Едва ли не самой глубокой и опасной среди них бы­ло преувеличение реальных возможностей нового вида экс­пертного исследования, попытки поставить его в совершенно исключительное положение, вывести за рамки общеправовых и процессуальных принципов использования специальных знаний в уголовном процессе.

При первых шагах судебно-психологической экспертизы некоторые юристы и психологи видели ее будущее главным образом в исследовании свидетельских показаний. Увлечен­ные этой идеей, они полагали, что эксперт-психолог не дол­жен ограничиваться установлением только принципиальной возможности конкретного человека испытывать определенные ощущения или выяснением вопроса о допустимости формиро­вания у него зрительных, слуховых и прочих чувственных образов, представлений памяти, составляющих психологиче­скую основу свидетельских показаний. Самые горячие энту­зиасты судебно-психологической экспертизы желали слы­шать от психолога окончательное суждение о достоверности свидетельских показаний, забывая, что это составляет неотъ­емлемую функцию органов правосудия. Не имея четкого представления о границах компетенции судебно-психологиче­ской экспертизы, юристы иногда выносили на ее разрешение вопросы правового содержания, такие, например, как во­прос о мотивах преступления, характере вины и др.

Отдельные отрицательные тенденции, наметившиеся еще в первый период становления судебно-психологической экс­пертизы, в условиях буржуазного уголовного процесса по­степенно углублялись, в результате чего в капиталистических странах она во многом утратила свой прогрессивный харак­тер, превратившись в некоторых своих проявлениях в попи­рающее правовые гарантии орудие психического воздействия на личность.

В дореволюционной России наиболее последовательным пропагандистом применения психологических знаний в судеб­ной практике был Л.В. Владимиров (см.: Владимиров, 1901). Он предлагал, в част­ности, подвергать медико-психологическому обследованию каждого обвиняемого, которому может быть назначено на­казание, связанное с лишением свободы. К сожалению, Л.В. Владимиров не видел существенной разницы между психологией и психиатрией, поэтому его взгляды не всегда были достаточно четкими и определенными.

Спустя десятилетия идеи Л.В. Владимирова получили развитие в работах советских авторов, считавших полезным обязательное медико-психологическое обследование не толь­ко обвиняемых, но также потерпевших и свидетелей, в осо­бенности несовершеннолетних и малолетних (см.: Канторович, 1929; Внуков, Брусиловский, 1929, и др.).

В 20-х – начале 30-х годов особенно интенсивно разра­батывались теоретические вопросы судебно-психологической экспертизы; в этот период экспертное психологическое иссле­дование стало постепенно внедряться в практику судопроиз­водства, так как «в кабинетах научно-судебной экспертизы до 1931 г. существовали секции криминалистической психологии и психопатологии» (Петровский, 1967, с. 186). Разумеется, как и всякое новое дело, судебно-психологическая экспертиза испытывала трудности в своем развитии, объяснявшиеся в первую очередь ошибками в определении ее предмета и в отграничении от других видов судебных экспертиз, а также по-прежнему дававшим себя чувствовать стремлением экспертов-психологов выходить за пределы своей научной компетенции.

Совершенно очевидные в наши дни заблуждения сторонников судебно-психологической экспертизы были подвергну­ты советскими процессуалистами справедливой критике, ко­торая, однако, со временем трансформировалась в полное и безоговорочное отрицание судебно-психологической экспер­тизы вообще как института, якобы чуждого советскому уго­ловному процессу (Строгович, 1955; Рахунов, 1955; Петрухин, 1964, и др.). Эту точку зрения невозможно оценить иначе, как ничем не оправданную крайность.

Правильно выступая против реакционных взглядов буржу­азных ученых на цели и задачи использования психологии в юридической практике, наши отечественные процессуалисты допускали просчет в том, что видели корни частных дефектов судебно-психологической экспертизы в самой ее природе, за­бывая, что характер применения специальных знаний в уго­ловном процессе зависит не только от содержания и методов той или иной области науки, но определяется также право­выми нормами, регулирующими практику судебной экспер­тизы. Поэтому критики судебно-психологической экспертизы не видели возможностей ее развития в рамках советского уго­ловного процесса в совершенно ином, чем в капиталистиче­ских странах, направлении. Одно из главных возражений про­тив судебно-психологической экспертизы основано, например, на произвольном ее отождествлении с проверкой психологи­ческими методами достоверности и надежности свидетель­ских показаний. На самом же деле экспертное психологиче­ское исследование может и должно преследовать иные цели.

Еще один довод против судебно-психологической экспер­тизы основывался на утверждении о слабости психологии как науки. Из этого следовал вывод о бесплодности психологиче­ского исследования, ничего не прибавляющего к представле­нию о сущности психических явлений по сравнению с тем, что дает элементарное наблюдение с позиций так называемо­го «здравого смысла». Иными словами, любое заключение судебно-психологической экспертизы заранее объявлялось антинаучным.

Многочисленные выступления представителей правовой науки против судебно-психологической экспертизы, обвинения ее в антинаучности, утверждения о «недопустимости» и «не­предусмотренности» законом этого вида экспертного исследования способствовали распространению среди научных и практических работников юстиции резко отрицательного от­ношения к возможности привлечения психологов к участию в уголовном процессе в качестве экспертов. В сфере юридиче­ской практики это предубеждение выразилось в полном пре­кращении еще в середине 30-х годов производства судебно-психологических экспертиз, а в области теории привело к от­казу от попыток исследования самых острых проблем при­менения данных психологии для целей правосудия.

Отрицание научности результатов психологического ис­следования имеет «историческое» происхождение. Более 60 лет назад А.Ф. Кони писал: «Экспертиза чувств и впечат­лений вводит исследователя в область проявлений индивиду­альных настроений под влиянием состояния здоровья, темпе­рамента и целого ряда почти неуловимых для постороннего условий и обстановки каждого данного случая. Вывод све­дущих людей должен быть безусловно объективным, тогда как такая экспертиза, имея чисто субъективный характер, не­избежно должна приводить к произвольным выводам» (Кони, 1912, с. 385).

Под влиянием высокого авторитета А.Ф. Кони приведен­ное высказывание еще до недавнего времени принималось не­которыми учеными за аксиому. Чем еще можно, например, объяснить звучащее анахронизмом замечание А.К. Давлетова: «Психолог может судить о чувственных свойствах того или иного индивидуума лишь исходя из субъективного умозаключения» (Давлетов, 1964, с. 264). Продолжая свою мысль, А.К. Давлетов прихо­дит в конце концов к заключению, что судебно-психологическая экспертиза не в состоянии дать больше, чем умозаклю­чение следователя (там же, с. 265).

Однако за несколько десятилетий, отделяющих нас от А.Ф. Кони, психология проделала огромный путь и давно ут­вердилась в системе наук о человеке как самостоятельная на­учная дисциплина, располагающая объективными методами исследования, и уже хотя бы поэтому заслуживает иного, чем в 1912 году, отношения к себе.

Только сохранявшимся до середины 60-х годов искусствен­ным разрывом между юридической наукой и практикой, с од­ной стороны, и психологией — с другой, можно объяснить недооценку последней как специальной области знаний. На это указывает, в частности, сформулированная Р.Д. Рахуновым мысль, что «изучение личности обвиняемого и свидетелей, по­скольку это относится к области психологии, составляет пря­мую и неотъемлемую функцию суда» (Рахунов, 1950, с. 59). Пожалуй, только в од­ном Р.Д. Рахунов прав: изучение личности обвиняемых и свидетелей, бесспорно, составляет функцию суда, но совсем не потому, что «это относится к области психологии». Строго говоря, изучение личности относится также к области философии, социологии, антропологии, психиатрии, педагогики и ряда других дисциплин. Каждая из них имеет свой подход к наследованию специфических проблем человеческой личности. Вопрос, следовательно, состоит не в признании за кем-то мо­нопольного права на изучение личности участников уголовного процесса; он заключается в другом: как изучать личность, какие средства для этого использовать? Есть все основания считать, что судебно-психологическая экспертиза является тем процессуальным действием, которое помогает суду решать сложные психологические вопросы на уровне современных научных достижений.

Правда, Р.Д. Рахунов видит опасность судебно-психоло­гической экспертизы в том, что она «умаляет роль внутрен­него убеждения судей» (Рахунов, 1972, с. 56). Нечто подобное высказывалось ра­нее и другими авторами (см.: Кертес, 1965, с. 8—9; Пашкевич, 1961, с. 57). Приведенные соображения за­ставляют задуматься о том, существует ли с процессуальной точки зрения разница между судебно-психологической экс­пертизой и другими видами судебных экспертиз, действитель­но ли она таит в себе неотвратимую угрозу обычному про­цессу формирования внутреннего убеждения следователей и судей? Удовлетворительного ответа на поставленный вопрос в упомянутых работах мы не находим, да и вряд ли он вооб­ще существует. Попытки поставить судебно-психологическую экспертизу в исключительное положение, приписав ей несу­ществующие пороки, по нашему мнению, беспочвенны и име­ют субъективный характер. Нельзя при этом забывать, что, как пишет А.С. Экмекчи, «замена квалифицированного су­дебного эксперта-психолога рассуждениями суда по вопро­сам психологии является неквалифицированной, что может повести и зачастую ведет к полностью или частично непра­вильным выводам» (Экмекчи, 1968, с. 11).

Если же посмотреть на дело с объективных позиций, то нетрудно заметить, что никаких правовых препятствий для развития судебно-психологической экспертизы в нашей стра­не не существует.

В ст.78 УПК РСФСР и соответствующих статьях УПК союзных республик говорится, что экспертиза назначается в тех случаях, когда необходимы специальные познания в нау­ке, технике, искусстве или ремесле[1]. Уголовно-процессуальное законодательство не определяет конкретных видов судебных экспертиз, возможных, допустимых или даже обязательных. Поэтому не имеет почвы под собой заявление, что среди них «судебно-психологическая экспертиза не предусмотрена» (Яковлев, 1973, с. 59).

Как видно из законодательной формулы, один из основ­ных признаков судебной экспертизы — использование в уго­ловном процессе специальных познаний. Этот признак слу­жит одновременно критерием при определении конкретного вида судебной экспертизы, так как специальные познания мо­гут относиться только к какой-то сфере деятельности людей. Определяя общие признаки специальных познаний. А.А. Эйсман отмечает, что «это знания не общеизвестные, не общедо­ступные, не имеющие массового распространения, короче, это знания, которыми располагает ограниченный круг специалис­тов» (Эйсман, 1967, с. 91). Следовательно, отказаться от судебно-психологической экспертизы можно было бы только в случае признания всех сведений о закономерностях психической деятельности людей общеизвестными и общедоступными, что фактически означало бы отрицание психологии как науки.

Специальные познания в области психологии составляют научный фундамент судебно-психологической экспертизы, ко­торая, по выражению А.Р. Ратинова, не что иное, как «форма применения психологических знаний в судопроизводстве» (Ратинов, 1967, с. 27).

Субъективное отношение к судебно-психологической экспертизе, каким бы оно ни было, не может устранить объективно существующую потребность в исследовании в рамках уголовного процесса психологических вопросов.

Г.М. Миньковский первым среди советских юристов на­рушил существовавшую два с лишним десятилетия традицию отрицания допустимости судебно-психологической экспертизы в нашем уголовном процессе. Еще в 1959 году Г.М. Миньковский прямо указал не только на необходимость при рас­следовании некоторых уголовных дел использования в фор­ме экспертизы специальных психологических познаний, но и на общие задачи и перспективы развития судебно-психологи­ческой экспертизы (см.: Миньковский, 1959, с. 85).

Вслед за Г.М. Миньковским многие советские ученые — процессуалисты, криминалисты, психиатры, практические ра­ботники органов юстиции — обратились к разработке теоре­тических и практических проблем судебно-психологической экспертизы. Последними в дискуссию о целях, задачах и воз­можностях судебно-психологической экспертизы включились психологи. Такое парадоксальное на первый взгляд положе­ние объясняется не тем, что психология как наука была со­вершенно не готова к использованию ее данных в юридиче­ской практике, но почти полной оторванностью психологов от этой области жизни и неразработанностью пограничных между психологией и правовыми науками вопросов.

В последнее десятилетие произошли большие перемены в оценке роли и значения судебно-психологической экспертизы. В связи с этим накал споров о ее принципиальной допусти­мости заметно ослабел. Наиболее актуальными стали про­блемы собственно теории судебно-психологической эксперти­зы, определение ее методологических принципов и компетен­ции, разработка методов экспертного исследования, формиро­вание необходимых для его широкого внедрения в следствен­ную и судебную практику навыков у экспертов-психологов и практических работников органов юстиции.

Компетенция судебно-психологической экспертизы. Для ус­пешного развития судебно-психологической экспертизы необ­ходимо правильное определение ее компетенции. Не менее важно представить типичные ситуации, возникающие при расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел, которые требуют назначения судебно-психологической экс­пертизы.

Когда в середине 60-х годов были сделаны первые попыт­ки возрождения судебно-психологической экспертизы, обнаружилось, что серьезным препятствием на этом пути служит полная неясность вопроса о том, в каких случаях она долж­на проводиться, что составляет ее компетенцию. Следует, ви­димо, согласиться с мнением П. Дагеля и И. Резниченко о том, что невозможно раз и навсегда дать перечень вопросов, относящихся к компетенции судебно-психологической экс­пертизы, хотя бы потому, что «число их будет расти, по мере развития общей психологии и ее отрасли — судебной психо­логии» (Дагель, Резниченко, 1970, с. 8). Более плодотворным нам представляется опреде­ление компетенции судебно-психологической экспертизы че­рез указание основных проблем, возникающих в практике уголовного процесса, при решении которых судебно-психологическая экспертиза в состоянии оказать действенную по­мощь. Вопросы же, обращенные непосредственно к экспер­там, могут варьироваться в зависимости от специфики фабу­лы и обстоятельств конкретного уголовного дела.

В работах многих авторов — юристов, психологов, психи­атров — большое место занимает обсуждение компетенции судебно-психологической экспертизы (А.Б. Барский, Ю.М. Грошовой, А.Р. Ратинов, Л.И. Рогачевский, С.П. Щерба, О.Д. Ситковская, Н.И. Фелинская, Н.Н. Станишевская, Я.М. Яковлев и др.). В какой-то период именно этот вопрос занимал центральное место в литературе по судебно-психо­логической экспертизе. Все названные авторы исходят в своих рассуждениях в первую очередь из содержания за­крепленных в законе норм и насущных потребностей судеб­ной и следственной практики.

Повышенное внимание к определению компетенции су­дебно-психологической экспертизы делается особенно понят­ным, если вспомнить, что за время почти 30-летней «паузы» в развитии этого вида экспертного исследования наметилось два основных способа решения психологических вопросов без участия психологов: первый — силами юристов (в пределах их житейского и профессионального опыта), второй — за счет привлечения экспертов-психиатров.

Житейские, обыденные представления о сущности психи­ческих явлений далеко не всегда соответствуют научным данным. Если же исходить из предположения о знакомстве работников следственных и судебных органов с основами на­учной психологии, то и тогда сохраняется необходимость в проведении судебно-психологической экспертизы. Известно, что имеющиеся у юристов знания в области судебной меди­цины, психиатрии, криминалистики, бухгалтерского учета не исключают соответствующих видов судебных экспертиз. Нель­зя забывать также, что решение вопросов, требующих специ­альных знаний, минуя экспертизу, противоречит указаниям ст.ст.59 и 67 УПК РСФСР о недопустимости совмещения в одном лице функций следователя и эксперта, судьи и эк­сперта[2].

Обращение к психиатрам за разъяснением психологиче­ских вопросов провоцирует выход экспертов за пределы их научной компетенции. Психология и психиатрия — самостоя­тельные, хотя и соприкасающиеся области знаний, каждая из них имеет свой особый предмет.

Психиатрия — одна из отраслей медицины, она «изучает нарушения в нервно-психической сфере и разрабатывает ме­тоды их лечения и предупреждения» (Гиляровский, 1954, с. 9). Психиатрия изучает патологические состояния, «возникновение и развитие кото­рых связано с врожденными или приобретенными наруше­ниями психики (психозы, неврозы и невротические состоя­ния, олигофрении и психопатии, наркомании)» (Гуськов, 1965, с. 139).

Исследование закономерностей психической деятельности в норме не относится к предмету психиатрии, эти проблемы разрабатывает психология — «наука, изучающая процессы активного отражения человеком и животными объективной реальности в форме ощущений, восприятий, понятий, чувств и др. явлений психики» (Философская энциклопедия, 1967, с. 420). Поэтому психолог не является спе­циалистом в психиатрии, но и психиатр не специалист в психологии.

Разграничение компетенций судебно-психологической и судебно-психиатрической экспертиз важно в первую очередь для повышения качества экспертных исследований.

Несколько лет назад по делу о сектантах-пятидесятниках эксперты-психиатры, отвечая на вопрос, как отразилось на детях участие в деятельности секты и соблюдение ими рели­гиозных обрядов, отмечали в акте следующее:

«Обследовано 30 детей сектантов. Они резко отстают от своих сверстников в физическом и психическом развитии. Обнаруживают эмоциональную неустойчивость (замкнутость, плаксивость, пугливость), узкий кругозор, примитивность суждений. Не посещают кино, театров, культурных и спор­тивных мероприятий. На молениях испытывают страх. Ис­полнение обрядов, сопровождаемых плачем, криками и тряс­ками верующих, глубоко расстраивает легкоранимую нерв­ную систему ребенка, длительное пребывание в этой обста­новке приводит к психическому истощению детей. Сектанты воспитывают своих детей в духе религиозного фанатизма, в постоянном страхе, о чем свидетельствует и содержание та­ких гимнов, как “День великий, страшный близко”, “Расста­нутся дети и родители”. Участие несовершеннолетних в сбо­рищах и молениях, соблюдение ими обрядов этой секты па­губно влияет на физическое и психическое развитие детей, приводит к ограничению их кругозора, задержке в развитии интеллекта и уродливому формированию личности».

Если дети были психически здоровы, совершенно понятно, что решались вопросы, не имеющие отношения к психиатрии, и решались, надо заметить, поверхностно.

Практика изобилует и другими примерами расширения пределов психиатрической экспертизы за счет психологиче­ской. Достаточно вспомнить дела, по которым посмертной психиатрической экспертизе предлагалось решать вопрос не о наличии душевного заболевания у потерпевшего, а о воз­можности такого воздействия неблагоприятной обстановки или постороннего внушения, которое могло бы привести пси­хически здорового человека к самоубийству.

Неоправданное расширение компетенции судебно-психиатрической экспертизы в известной мере традиционно, но оно противоречит смыслу положений закона, определяющих слу­чаи обязательного проведения экспертизы.

Уголовно-процессуальное законодательство устанавливает обязательное проведение экспертизы в случаях, когда возни­кают сомнения в способности свидетелей или потерпевших правильно воспринимать обстоятельства, имеющие значение для дела, и давать о них правильные показания (ч.3 ст.79 УПК РСФСР)[3]. Конкретный вид экспертного исследования в тексте статьи не назван, он определяется в зависимости от того, в какой области необходимы специальные познания для решения возникающих вопросов. Существует мнение, что в подобных случаях должна проводиться только судебно-психиатрическая экспертиза (см.: Виноградов, Кочаров, Селиванов, 1967, с. 143). Полностью согласиться с этим, как мы считаем, нельзя.

Способность правильно воспринимать явления действи­тельности и давать о них показания зависит от объективных условий процесса восприятия и от совокупности индивидуаль­ных особенностей человека, начиная от типологических свойств высшей нервной деятельности и кончая высшими пси­хическими функциями.

Некоторые особенности познавательной деятельности лю­дей могут иметь психопатологическую природу. Они наблю­даются у лиц, страдающих психическими заболеваниями или находящихся в состоянии временного болезненного расстрой­ства психической деятельности. Иногда подобные явления обусловлены соматогенными факторами, как это бывает при воспалительных процессах и инфекциях. К числу патологи­ческих особенностей познавательной деятельности можно, на­пример, отнести галлюцинации всех видов (зрительные, слу­ховые и пр.) и псевдогаллюцинации, нарушения восприятия, многочисленные формы патологии памяти и мышления.

Однако очень существенное, а иногда и решающее влия­ние на способность правильно воспринимать явления дей­ствительности и давать о них показания оказывают индиви­дуально-психологические особенности, не выходящие за пре­делы нормы (обусловленные возрастом, умственным разви­тием, наличием тех или иных навыков и многими другими причинами).

Выполнение требования ч.3 ст.79 УПК РСФСР в отноше­нии психически больных людей и лиц, находящихся в момент дачи показаний или находившихся в момент восприятия ин­тересующих следствие или суд фактов в состоянии вре­менного болезненного расстройства психики, бесспорно, отно­сится к компетенции судебно-психиатрической экспертизы. Столь же бесспорным нам представляется отнесение требова­ния упомянутой статьи в отношении психически здоровых свидетелей и потерпевших к компетенции судебно-психологической экспертизы.

Было бы заблуждением считать, что в компетенцию судебно-психологической экспертизы входит оценка надежности или проверка достоверности свидетельских показаний. Цели и за­дачи экспертного психологического исследования должны быть ограничены установлением только принципиальной воз­можности (или невозможности) восприятия и последующего воспроизведения информации конкретным лицом.

В ст.392 УПК РСФСР говорится о необходимости выяс­нить, способен ли несовершеннолетний полностью сознавать значение своих действий и руководить ими, если имеются данные о наличии у него умственной отсталости, не связанной с душевным заболеванием[4].

В порядке толкования этой статьи Пленум Верховного Су­да СССР в постановлении от 21 марта 1968 г. «О внесении дополнений в постановление Пленума Верховного Суда СССР № 6 от 3 июля 1963 г. “О судебной практике по делам о пре­ступлениях несовершеннолетних”» разъяснил, что к числу не­обходимых следственных действий в этих случаях может быть отнесена судебно-психологическая экспертиза (см.: Советская юстиция, 1968, с. 23).

Наиболее глубокое понимание задач судебно-психологической экспертизы несовершеннолетних обвиняемых мы ви­дим у Г.М. Миньковского, который считает, что судебно-пси­хологическая экспертиза «должна ответить на вопрос, имеют­ся ли у данного субъекта отклонения от нормального для его возраста уровня интеллектуального развития, и если та­кие отклонения существуют, сделать вывод о их влиянии на вменяемость подростка» (Миньковский, 1959, с. 85). Определяя таким образом направ­ленность судебно-психологической экспертизы, Г.М. Миньковский поставил принципиально важный вопрос об устанав­ливаемой с помощью экспертного психологического исследо­вания вменяемости психически здоровых подростков[5].

В специальной литературе и при анализе конкретных уго­ловных дел можно встретить отражение различных пред­ставлений о компетенции судебно-психологической эксперти­зы несовершеннолетних с признаками умственной отсталости.

Некоторые процессуалисты считают, что «перед эксперта­ми-психологами должен ставиться вопрос и о соответствии интеллекта, уровня развития подростка данным о его воз­расте» (Барский, 1970, с. 110). Я.М. Яковлев идет еще дальше в этом направле­нии и рекомендует спрашивать у эксперта-психолога, «нор­мальному уровню развития какого возраста соответствует фактический уровень развития данного лица» (Яковлев, 1966, с. 124).

Подобные вопросы ориентируют эксперта-психолога на вычисление так называемого «интеллектуального возраста», что неверно с точки зрения получивших признание в отечест­венной психологии теоретических положений.

Еще в 30-е годы в работах Л.С. Выготского и его учеников, посвященных проблеме развития высших психических функций в детском возрасте, было показано, что точное оп­ределение «интеллектуального возраста» теоретически не­возможно.

Отставание в умственном развитии выражается в качест­венно своеобразных изменениях психики, обусловленных не­равномерностью, парциальностью недоразвития высших пси­хических функций, что исключает полное совпадение особен­ностей интеллектуального развития умственно отсталого под­ростка с психическими особенностями младших по возрасту детей.

Тенденция к ограничению компетенции судебно-психоло­гической экспертизы установлением соответствия или несо­ответствия уровня умственного развития возрасту уголовной ответственности вызывает возражения и с процессуальной точки зрения. Ни в законе, ни в упомянутом постановлении Пленума Верховного Суда СССР не говорится о том, что констатация факта умственной отсталости автоматически ис­ключает возможность уголовной ответственности. Наличие признаков умственной отсталости создает только предпосыл­ку для решения на основе качественного анализа психиче­ских особенностей несовершеннолетнего вопроса о его спо­собности полностью сознавать значение своих действий и ру­ководить ими.

Именно суждение по этому основному вопросу входит, по нашему мнению, в компетенцию судебно-психологической экспертизы, проводимой во исполнение требований ст.392 УПК РСФСР.

По психологическому содержанию близко к задаче уста­новления способности сознавать значение своих действий и руководить ими находится исследование способности субъ­екта сознавать значение действий других людей, в частности действий, направленных против него.

В постановлении Пленума Верховного суда РСФСР № 37 от 5 августа 1967 г. «О выполнении судами РСФСР поста­новления Пленума Верховного Суда СССР от 25 марта 1964 г. “О судебной практике по делам об изнасиловании”» сказано, что «суды в каждом конкретном случае должны устанавли­вать, могла ли потерпевшая в силу своего возраста и разви­тия понимать характер и значение совершаемых с ней дей­ствий» (Бюллетень Верховного суда РСФСР, 1967, № 12, с. 10). Реальную помощь в установлении этого важного обстоятельства, если потерпевшая психически здорова, мо­жет оказать судебно-психологическая экспертиза.

Экспертное психологическое исследование способности субъекта понимать значение совершаемых другими людьми действий может найти, как мы полагаем, применение при рас­следовании и судебном разбирательстве уголовных дел иных категорий (например, в связи с изучением вопросов о вовле­чении несовершеннолетних в преступную деятельность и вступлении в преступную группу и т. п.).

В ряде работ обоснованно показано, что диагностика фи­зиологического аффекта (это психологическое понятие близ­ко к юридическому понятию внезапно возникшего сильного душевного волнения) должна быть отнесена к компетенции судебно-психологической экспертизы (см.: Дагель, Резниченко, 1970, с. 7—8; Ратинов, 1967, с. 27; Ситковская, 1974, с. 29; Фелинская, Станишевская, 1971, с. 6).

Действительно, физиологический аффект не является пато­логическим состоянием, его содержание, структура и дина­мика не дают оснований для отнесения к числу временных болезненных расстройств психики. Это необходимо подчерк­нуть потому, что «основным критерием для назначения пси­хиатрической экспертизы является предположение о психиче­ском заболевании или болезненном психическом расстройстве обвиняемого в период совершения преступления» (Калашник, 1957, с. 33).

В результате быстрого развития техники заметно повыша­ются требования к субъективным качествам людей, управляю­щих современными техническими устройствами. Возрастание скоростей в авиации, автомобильном и железнодорожном транспорте, увеличение количества информации, которую при­ходится перерабатывать человеку в условиях дефицита вре­мени, повышают удельный вес индивидуально-психологиче­ских особенностей и временных психических состояний среди причин аварий, катастроф и происшествий. Все это застав­ляет говорить о реально существующей при расследовании причин аварий потребности тщательно исследовать психоло­гические механизмы действий людей, управляющих техникой, что в современных условиях вряд ли возможно без применения специальных психологических знаний, в частности дан­ных психологии труда, инженерной и авиационной психоло­гии.

Трудно переоценить значение установления авторства до­кументов, занимающих иногда исключительно важное место среди доказательств по уголовным делам. Почерковедческая экспертиза на основе изучения графики письменной речи с успехом решает вопросы о том, чьей рукой написан доку­мент. Случается, однако, что человек, не отрицая собствен­ного исполнения рукописи, утверждает, что авторам содер­жания текста он не является и текст написан им под дик­товку или с иной помощью другого человека. В подобных ситуациях почерковедческая экспертиза практически бес­сильна.

Все, что написано, является продуктом речевой деятель­ности людей (в ее письменной форме) и отражает общие и индивидуальные особенности этой психической деятельности, относящейся к числу высших психических функций. Это поз­воляет считать, что экспертное исследование психологиче­ского содержания продуктов письменной речи также относит­ся к компетенции судебно-психологической экспертизы. Мы согласны с В.И. Батовым, считающим, что «правильно рас­сматривать судебную психолого-лингвистическую экспертизу как ветвь судебно-психологической экспертизы» (Батов, 1974, с. 35).

Современная психолингвистика, неразрывно связанная с общей психологией, располагает арсеналом эксперименталь­ных методов, в том числе и таких, которые позволяют судить о том, принадлежит ли авторство исследуемого документа данному лицу.

Первый опыт применения психолингвистических методов в экспертном судебно-психологическом исследовании был сделан в 1974 году[6].

Из материалов уголовного дела было известно, что в Москве совершено убийство женщины и двух ее малолетних детей. По подозрению в совершении этого преступления был арестован К. Вскоре после ареста К. написал заявление о своем желании дать правдивые показания. Многие факты, от­носящиеся к убийству, были изложены в его собственноручных показаниях. К делу было приобщено около 20 текстов, написанных его рукой. В дальнейшем К. от своего признания отказался, объяснив, что собственноручные заявления выпол­нены им частично или полностью под диктовку.

Перед экспертами были поставлены вопросы о том, мог ли К. самостоятельно составить приобщенные к материалам дела тексты и могли ли эти тексты быть написаны К. под диктовку или с иной помощью со стороны.

Экспертами было проведено экспериментально-психологи­ческое исследование особенностей познавательной деятельно­сти К., психолингвистическое (с применением методов мате­матической обработки данных) исследование текстов, линг­вистический анализ его показаний.

В психолингвистическом исследовании применялся метод, позволяющий устанавливать авторство анонимных текстов относительно небольшого объема (до 1000 слов).

В результате проведенной работы эксперты пришли к за­ключению, что два основных текста К. самостоятельно со­ставить не мог, так как отчетливо видны признаки участия в их составлении других людей.

В связи с тем, что наибольшее значение для следствия имели именно эти два текста, заключение психолинг­вистической экспертизы послужило одним из оснований для принятия решения по делу.

Результаты первого опыта кажутся нам обнадеживаю­щими, но нельзя забывать, что методами психолинг­вистического исследования пока владеет весьма ограничен­ный круг специалистов. Поэтому в ближайшие годы экспер­тизы, подобные той, о которой было рассказано выше, будут проводиться, надо полагать, в исключительных случаях.

Более широкое распространение в ближайшее время мо­жет получить посмертная судебно-психологическая экспер­тиза. В следственной и судебной практике встречаются случаи инсценировок убийств под самоубийства и сознательного до­ведения до самоубийства. Именно с этими двумя категориями уголовных дел мы связываем главные перспективы развития посмертной судебно-психологической экспертизы. Современ­ная психиатрия считает несостоятельным высказывавшееся в прошлом некоторыми психиатрами и социологами мнение о том, что всякое самоубийство совершается под влиянием психической болезни. Известно, что и психически здоровые люди под влиянием тяжелых конфликтных переживаний, глу­бокого разочарования, сильного потрясения или в силу ка­ких-то иных обстоятельств могут покушаться на свою жизнь. Самоубийство психически здорового человека следует считать актом произвольного сознательного волевого поведения. Оно может осуществляться как заранее запланированное действие или в состоянии внезапно возникшего физиологического аф­фекта. Основная задача посмертной судебно-психологической экспертизы сводится к тому, чтобы ответить на вопрос, было ли психическое состояние человека (не болезненное) в пе­риод, предшествовавший смерти, предрасполагающим к само­убийству и, если оно таковым было, чем это состояние вы­зывалось.

Посмертная судебно-психологическая экспертиза назна­чается в отношении лиц, психическое здоровье которых не вы­зывает сомнения или подтверждено заключением судебно-психиатрической экспертизы.

В Ленинграде проводилось расследование в связи с само­убийством 12-летнего мальчика С. Мать мальчика, вернув­шись вечером с работы, обнаружила труп сына, висящий на дверной ручке кухонной двери на брючном ремне. Хотя маль­чик, как было установлено, рос и развивался в нормальных условиях, была назначена судебно-психологическая экспер­тиза, перед которой был поставлен вопрос: «Можно ли пред­положить наличие какой-либо конфликтной ситуации, кото­рая могла бы послужить причиной появления у потерпев­шего идеи самоубийства?»[7] Формулировка вопроса не безуп­речна. Правильнее было бы ориентировать эксперта на ис­следование психического состояния мальчика в период, пред­шествовавший смерти, что, очевидно, и представляло наи­больший интерес для следователя.

Эксперт тщательно изучил все материалы, характеризую­щие личность мальчика, его интересы, увлечения, условия жизни, отношения с родителями, учителями, товарищами. Он обратил внимание на рассказы одноклассников С., что маль­чик был охвачен желанием воспитать сильную волю, но, по­нимая пути самовоспитания очень по-детски, совершал время от времени опасные для жизни действия. Зная, какой силы иногда достигает у детей мотив «самоусовершенствования», эксперт отметил в заключении: «В материалах дела нет дан­ных о какой-либо конфликтной ситуации, которая могла бы явиться причиной появления у С. идеи о самоубийстве. До­пустимо предположить, что самоубийство произошло слу­чайно, во время одного из “опытов” мальчика по “воспита­нию” сильной воли».

Заключение судебно-психологической экспертизы послужи­ло одним из оснований для прекращения дела.

Определенный практический интерес представляет по­смертная судебно-психологическая экспертиза, проводившая­ся в связи с расследованием обстоятельств смерти М.

По данным судебно-медицинской экспертизы, смерть на­ступила в результате отравления сильнодействующим ядом, который принес со своей работы муж покойной. Было уста­новлено, что в последние месяцы жизни у М. сложились пло­хие отношения с мужем, так как она узнала, что муж в те­чение пяти лет находится в близких отношениях с одной из своих подчиненных и собирается оставить семью. По словам мужа покойной, М. неоднократно заявляла ему, что покон­чит жизнь самоубийством, и даже делала попытки повесить­ся и отравиться уксусной эссенцией. Родственники и знако­мые М. утверждали, что к моменту смерти она уже прими­рилась с создавшимся положением и строила планы будущей жизни, заботилась о судьбе своих детей и ни разу не упоми­нала о намерении покончить с собой. В то же время многие свидетели показывали, что муж М. оскорблениями и издева­тельствами над ней провоцировал самоубийство. Следствен­ными органами было выдвинуто две версии: М. покончила жизнь самоубийством или отравлена мужем.

На разрешение судебно-психологической экспертизы был поставлен вопрос о том, было ли психическое состояние М. (не страдавшей никакими психическими заболеваниями) предрасполагающим к самоубийству.

Исследованию подвергались два типа психических со­стояний, предрасполагающих к самоубийству: первое из них, выражающееся в формировании стойкого мотивированное намерения добровольно уйти из жизни, и второе — физио­логический аффект, характеризующийся «сужением» созна­ния и поэтому повышающий вероятность принятия решения о самоубийстве.

Реализация такого подхода к анализу психического со­стояния М. потребовала всестороннего психологического изу­чения ее личности, в первую очередь устойчивых мотивов по­ведения, приведения в систему многочисленных сведений о поступках, высказываниях М. в последний период ее жизни.

В методологическом плане эксперт придерживался из­вестного в психологии положения, что на любом этапе жиз­ни человека мотивы, побуждающие его к деятельности, обра­зуют иерархизированную систему, т.е. среди многообразных побуждений можно выделить наиболее сильные, глубокие и важные для личности. Именно они определяют основную на­правленность поведения. Цели, отвечающие важнейшим мо­тивам, имеют для человека наибольший смысл. В предшест­вующей волевому акту борьбе мотивов побеждают, как пра­вило, те из них, которые находятся на вершине мотивационной иерархии, и принимаются наиболее соответствующие им цели.

Таким образом, предрасполагающим к самоубийству как волевому акту следует признать психическое состояние, ха­рактеризующееся принятием добровольного ухода из жизни в качестве имеющей наибольший смысл цели при одновремен­ном осознании жизненной ситуации как безвыходной.

Мотивационная сфера М. не отличалась широтой. Среди устойчивых, годами сформированных побуждений заметно преобладали такие, как забота о детях, муже, сохранении хороших отношений в семье, поддержании высокого мнения о семье в глазах окружающих. Структура мотивационной сферы М. была четко иерархизирована. Ведущую роль играли мотивы заботы о детях, их благополучии не только в на­стоящем, но и в будущем.

Если включить самоубийство в данную систему мотивов, обнаружится, что ему как цели действия не может придать смысл ни один из актуальных для М. мотивов. Самоубийство не отвечает ни заботе о судьбе детей, ни сохранению семьи, ни поддержанию престижа семьи в глазах окружающих.

Самоубийство могло бы обрести личностный смысл для М. при условии развития качественно новых мотивов (таких, как месть) или перестройки иерархии прежних мотивов, с вы­движением па первое место защиты собственного престижа, боязни позора и т.п.

Качественно новым мотивом, побуждающим к самоубий­ству как реализации сознательно принятой цели, теоретически могло быть избавление от детерминированного ситуацией психического напряжения, превышающего субъективную устойчивость М. к стрессу.

Жизненная ситуация, в которой оказалась М., объектив­но не могла вызвать сверхсильного эмоционального напря­жения, так как существовали очевидные пути ее преодоления, соответствующие ведущим мотивам поведения подэкспертной. Многие факты свидетельствовали, что, пережив внутренний кризис, М. нашла эти пути.

Поскольку самоубийство не отвечало ни одному из основ­ных мотивов поведения М. и не имело поэтому для нее лич­ностного смысла, следует считать, что ее психическое состояние не было предрасполагающим к самоубийству как зара­нее подготовленному, волевому акту.

Не нашло психологического обоснования и предположение о совершении М. самоубийства в состоянии физиологического аффекта.

В итоге эксперт пришел к выводу, что, учитывая индиви­дуально-психологические особенности М. и ее отношение к сложившейся ситуации, психическое состояние М. не было предрасполагающим к самоубийству.

Заключение судебно-психологической экспертизы было использовано как одно из доказательств при направлении в суд дела по обвинению М. в убийстве своей жены.

Нам приходилось встречаться с попытками в крайне ка­тегоричной форме ставить на разрешение посмертной судеб­но-психологической экспертизы вопросы о причинах само­убийства, о том, действительно ли умерший совершил само­убийство, и т.п. Исключительная сложность детерминации че­ловеческих поступков не позволяет эксперту-психологу с до­статочной научной достоверностью отвечать на подобные вопросы. По той же причине не рекомендуется ставить такие расплывчатые вопросы, как, например, мог ли человек в ин­тересующей следователя ситуации испытывать страх, волнение, отчаяние или какие-то другие чувства. Психолог при такой постановке вопросов вынужден делать очень широкие допущения, но вывод его будет указывать только на вероят­ность события.

Вызывает споры предложение о включении в компетенцию судебно-психологической экспертизы установления мотива преступления. А.Б. Барский, например, считает, что это до­пустимо, если совершенное психически здоровым человеком преступление «находится в резком несоответствии с характеризующими личность преступника данными, с его моральноэтическими установками и т. д.» (Барский, 1970, с. 112).

Нам кажется, что причина спора и его разрешение кро­ются в несовпадении содержания понятия «мотив» в юриди­ческих науках и в психологии. Как отмечает Б.С. Волков, «наряду с психологическим понятием мотива можно разли­чать мотив в уголовном праве» (Волков, 1965, с. 57). Может показаться, что при­зыв к включению в компетенцию судебно-психологической экспертизы вопроса о мотиве преступления угрожает втор­жением эксперта в область, составляющую прерогативу следствия и суда, так как УПК РСФСР относит мотив пре­ступления к обстоятельствам, подлежащим доказыванию по уголовному делу (ст.68)[8]. Это опасение было бы основатель­ным по отношению к попыткам эксперта-психолога устанав­ливать юридические мотивы преступления, такие, например, как хулиганские побуждения, низменные побуждения и т.п. Если же эксперт-психолог, не выходя за пределы своей на­учной компетенции, устанавливает психологические мотивы конкретного поступка, анализирует особенности мотивационной сферы исследованного им человека, такого рода дейст­вия не противоречат общим принципам судебной экспертизы. Поэтому нельзя отрицать принципиальной возможности про­ведения судебно-психологической экспертизы для определе­ния психологических мотивов преступления. Однако уровень теоретической и методической готовности общей и судебной психологии к проведению подобного рода экспертиз таков, что вряд ли в настоящий момент это направление в судеб­но-психологической экспертизе может иметь широкое распро­странение.

В связи с обсуждением компетенции судебно-психологиче­ской экспертизы высказываются суждения, с которыми, по нашему мнению, согласиться невозможно.

Например, А.Б. Барский наряду с интересными и спра­ведливыми соображениями выдвинул мысль о том, что эксперт-психолог в случае необходимости должен устанавливать, сказалась ли тактика допроса на достоверности показаний допрашиваемого лица (см.: Барский, 1970, с. 104). Тем самым А.Б. Барский включает в компетенцию эксперта-психолога совершенно несвойствен­ную экспертизе вообще функцию контроля за действиями до­прашивающих.

Ошибочной представляется нам мысль А.С. Экмекчи о том, что в компетенцию судебно-психологической экспертизы входит определение самооговора (см.: Экмекчи, 1967, с. 56). По существу эта идея мало чем отличается от высказывавшегося некоторыми учены­ми на заре развития судебно-психологической экспертизы мнения о возможности экспертного психологического исследования с целью проверки достоверности показаний. Близкое к точке зрения А.С. Экмекчи положение сформулировал В.М. Фокин, считающий правильным, что «экспертам неред­ко приходится, например, отвечать на вопрос о достоверности показаний, данных несовершеннолетними, или причине изме­нения ими своих показаний в суде» (Фокин, 1969, с. 26). Это утверждение не выдерживает критики ни с юридических, ни с психологиче­ских позиций. Во-первых, оценка достоверности показаний относится к компетенции следственных и судебных органов, во-вторых, объективные результаты психологического иссле­дования позволяют говорить только о принципиальной воз­можности или невозможности правильно воспринимать име­ющие значение для дела обстоятельства и давать о них пра­вильные показания. Причины изменения показаний участни­ками уголовного процесса не могут быть определены с доста­точной степенью достоверности путем психологического ис­следования. Заключение эксперта-психолога в подобных слу­чаях неизбежно будет иметь ощутимый привкус субъекти­визма.

Всякое экспертное судебно-психологическое исследова­ние, опирающееся на данные различных отраслей психологии и использующее методы этой науки, должно иметь строго научный характер. Поэтому совершенно лишены смысла по­пытки ставить перед экспертами-психологами вопросы жи­тейского содержания, которые могут только дезориентировать как эксперта, так в дальнейшем и лицо, оценивающее его заключение. Особенно часто расплывчатые, исключающие возможность применения специальных познаний вопросы выносятся на разрешение экспертов-психологов, когда возни­кает потребность в выяснении особенностей эмоционально-волевой сферы обвиняемых, черт характера и т.п. Вопросы, касающиеся личности обвиняемых, иногда формулируются так, что их трудно понять. Например, в ходе судебного разби­рательства по делу несовершеннолетнего О., обвинявшегося по ч.2 ст.206 и ч.1 ст.108 УК РСФСР[9], представитель за­щиты задал эксперту-психологу вопрос: «С учетом возраста и отмеченных в акте судебно-психиатрической экспертизы психопатических черт характера, при умственном недоразви­тии направленность действий (подраться) не свидетельст­вует ли о “мальчишестве” О. и без цели нарушения общест­венного порядка и причинения телесных повреждений?» Адвокат, к сожалению, не учел, что понятие «мальчишество» не является научным и требовать от эксперта констатации на­личия или отсутствия «мальчишества» у обвиняемого попро­сту невозможно.

Исходя из оценки реальных возможностей экспертного психологического исследования и представления о наиболее острых потребностях следственной и судебной практики, к компетенции судебно-психологической экспертизы в первую очередь можно отнести установление:

а)   способности обвиняемых, свидетелей и потерпевших, с учетом их индивидуально-психологических и возрастных особенностей, состояния умственного развития, правильно воспринимать имеющие значение для дела обстоятельства и давать о них правильные показания;

б)  способности потерпевших по половым преступлениям правильно воспринимать характер и значение совершаемых с ними действий;

в)   способности несовершеннолетних обвиняемых, страда­ющих умственной отсталостью, не связанной с психическими заболеваниями, полностью сознавать значение своих действий и руководить ими;

г)  наличия или отсутствия у субъекта в момент соверше­ния противоправных действий состояния физиологического аффекта (состояния внезапно возникшего сильного душевно­го волнения);

д)   возможности возникновения различных психических явлений, препятствующих нормальному осуществлению про­фессиональных функций (в авиации, автомобильном и желез­нодорожном транспорте, в работе оператора автоматизиро­ванных систем на производстве и т. п.);

е)  наличия или отсутствия у лица в период, предшество­вавший смерти, психического состояния, предрасполагающе­го к самоубийству.

Приведенный перечень не очерчивает жестких границ ком­петенции судебно-психологической экспертизы. Дальнейшее развитие ее теории и практики, безусловно, приведет к су­щественному расширению представлений о возможностях этого относительно нового для нашего уголовного процесса вида экспертного исследования.

Комплексные экспертизы. В следственной и судебной практике иногда возникает необходимость в установлении обстоятельств, содержание которых не может быть полностью раскрыто на основе применения только специальных психо­логических познаний. Существуют проблемы, составляющие пограничную область между психологией и другими науками, в частности между психологией и отдельными отраслями ме­дицины. Общая тенденция современной науки к развитию междисциплинарных исследований открывает перспективы комплексного решения экспертных вопросов представителями психологии, психиатрии, дефектологии и других научных дис­циплин.

По конкретным уголовным делам могут проводиться комп­лексные психолого-психиатрическая, медико-психологическая и другие экспертизы с участием психологов.

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 21 марта 1968 года, указавшем на целесообразность проведения судебно-психологической экспертизы несовершеннолетних правонарушителей, говорится вообще об умственной отстало­сти без указания на ее конкретные формы и виды. Тем са­мым оно направляет экспертную практику на путь углублен­ного анализа различных видов умственной отсталости с при­влечением психиатрических и психологических специальных познаний и методов исследования.

Комплексная психолого-психиатрическая экспертиза при­менима в первую очередь в отношении несовершеннолетних обвиняемых, страдающих олигофренией в степени дебильности. Изучение олигофрении входит в предмет не только психиатрии, но и других областей знаний, таких как олигофре­нопедагогика, дефектология и психология. Дебилы по их по­тенциальным возможностям и состоянию умственного разви­тия могут рассматриваться как пограничный между психиче­ской нормой и патологией контингент. Относительная сгла­женность психопатологической картины у дебилов, отсутствие нарастания дефекта делают комплексный подход к изучению дебильности вообще и оценке конкретных действий дебилов особенно оправданным.

Диагностика олигофрении и отграничение ее от некоторых сходных состояний, безусловно, входят в компетенцию врача-психиатра, детского психоневролога. Исследование глубины интеллектуального дефекта олигофренов, их характерологи­ческих особенностей и индивидуальных возможностей требу­ет комплексного изучения. В практике детской психиатрии для уточнения степени интеллектуального снижения детей-олигофренов, структуры и особенностей их познавательной дея­тельности и эмоционально-волевой сферы широко применя­ется психологическое исследование. Высокие требования ин­дивидуализации в оценке психического состояния умственно отсталых несовершеннолетних, подвергающихся судебной экспертизе, диктуют максимальное использование психиатри­ческих и психологических данных.

Комплексная психолого-психиатрическая экспертиза мо­жет проводиться также в отношении несовершеннолетних с признаками психофизического инфантилизма, остаточных яв­лений органического поражения центральной нервной систе­мы и в других случаях, когда болезненная симптоматика вы­ражена относительно слабо. (О комплексной психолого-психиатрической экспертизе см.: Фелинская, Станишевская, 1971; Станишевская, Бурелов, 1971; Печерникова, Станишевская, 1974; Тихонов, 1973.)

Умственная отсталость иногда бывает обусловлена сла­бым развитием ведущих органов чувств (зрения или слуха), хроническими соматическими заболеваниями и некоторыми другими причинами. Во всех этих случаях интеллектуальное недоразвитие выступает как вторичное явление по отноше­нию к главному дефекту. Лица, обнаруживающие подобного рода отставание в развитии, психически здоровы; поэтому исследование особенностей их познавательной деятельности не относится к компетенции психиатрии. Для решения во­проса о способности слабовидящих, слабослышащих, ослаб­ленных хроническими заболеваниями несовершеннолетних полностью сознавать значение своих действий и руководить ими рекомендуется проведение комплексной медико-психоло­гической экспертизы (об этом см.: Щерба, 1971).

Разработка принципов и методов комплексных экспертиз составляет самостоятельную проблему, которая не может быть достаточно полно освещена в настоящей работе. Неко­торые вопросы, касающиеся психолого-психиатрической и ме­дико-психологической экспертиз, рассматриваются в главе об экспертизе умственной отсталости.

В будущем можно ожидать распространения в следствен­ной и судебной практике новых видов комплексных экспер­тиз с участием психологов, например, психолого-педагогической, психолого-дефектологической и др.

Основания и поводы для назначения судебно-психологиче­ской экспертизы. Общим основанием для назначения судебно-психологической экспертизы служит содержание ст.78 УПК РСФСР и соответствующих статей УПК союзных рес­публик.

В соответствии с законом (ч.3 ст.79 УПК РСФСР) сле­дует считать обязательным проведение судебно-психологиче­ской экспертизы, если в отношении психически здоровых сви­детелей или потерпевших возникает сомнение в их способно­сти в силу индивидуально-психологических или возрастных особенностей правильно воспринимать имеющие значение для дела обстоятельства и давать о них правильные показания.

При расследовании и судебном разбирательстве уголовных дел о преступлениях несовершеннолетних основанием для на­значения судебно-психологической экспертизы может служить сомнение в способности психически здорового обвиняемого полностью осознавать значение своих действий и руководить ими (ст.392 УПК РСФСР), если факты указывают на возможное отставание в психическом развитии подростка. Об этом могут свидетельствовать данные о педагогической запущенности подростка, низкой успеваемости в школе, длительном отрыве от коллектива сверстников, ненормальных условиях воспитания в семье, жестоком обращении родителей с подростком, излишней «детскости» поведения, легкомысленном отношении обвиняемого к своим противоправным действиям и некоторые другие факты. Поводами к сомнению в способности несовершеннолетнего обвиняемого осознавать значение своих действий и руководить ими могут также слу­жить несоразмерность объективного содержания поведения подростка с целями его действий, необычность, причудливость мотивации поведения, содержащиеся в материалах дела доку­менты и свидетельские показания, говорящие о заметных от­личиях обвиняемого от основной массы его сверстников. Особого внимания в этом смысле заслуживают подростки, едва переступившие порог возраста уголовной ответственности.

Наиболее распространенными поводами для назначения судебно-психологической экспертизы несовершеннолетних и малолетних потерпевших по делам об изнасиловании являют­ся данные об их пассивном поведении в интересующей след­ственные или судебные органы ситуации, отсутствии глубо­ких эмоциональных реакций на случившееся, подозрения в том, что у потерпевших имеются признаки не связанного с душевными заболеваниями отставания в психическом разви­тии. Почвой для сомнений относительно того, понимала ли потерпевшая характер и значение совершаемых с нею дейст­вий и была ли она в состоянии оказывать сопротивление, мо­гут служить сведения о некоторых характерологических осо­бенностях потерпевшей (вялость, пониженная активность, не­уверенность в своих силах, робость, застенчивость, замкну­тость и пр.) или о неблагоприятных условиях общего воспи­тания (систематическое подавление родителями самостоя­тельности ребенка, излишнее ограждение от трудностей) и недостатках полового воспитания в семье и школе.

Судебно-психологическая экспертиза, направленная на установление наличия или отсутствия у обвиняемого в момент совершения преступления физиологического аффекта (состоя­ния внезапно возникшего сильного душевного волнения), мо­жет быть рекомендована в случаях, когда следственные или судебные органы располагают сведениями о существовавших условиях для накопления у обвиняемого эмоциональных пе­реживаний, предрасполагающих к агрессивному поведению. Не менее вескими основаниями для назначения судебно-пси­хологической экспертизы следует считать данные о необыч­ном поведении обвиняемого в момент совершения преступле­ния, в частности о частичном нарушении целенаправленно­сти действий, об элементах забывания отдельных фактов, по­казания свидетелей об изменении внешнего вида обвиняемо­го, его собственные показания о пережитом в момент пре­ступления ощущении невозможности овладеть своим поведе­нием и резком упадке физических сил после преступления.

К числу поводов для назначения судебно-психологической экспертизы в связи с расследованием причин происшествий на транспорте и производстве в первую очередь необходимо отнести возникающие предположения о том, что требования ситуации превышали индивидуально-психологические и про­фессиональные возможности конкретных людей, управлявших техникой, чему могли способствовать утомление, внезапное действие посторонних раздражителей, сильное эмоциональ­ное напряжение, состояние растерянности и другие отрица­тельные факторы.

Посмертная судебно-психологическая экспертиза может оказаться полезной, если следствие или суд имеют сведения о совершении определенными лицами действий, способных вы­звать состояние, предрасполагающее к самоубийству, а так­же при возникновении подозрений об инсценировании само­убийства, когда отсутствуют убедительные данные о сущест­вовании у покойного намерения покончить с собой и усло­виях, способных толкнуть его на этот шаг.

Судебно-психологическая экспертиза проводится на осно­вании постановления следователя или определения суда. В этих документах должно содержаться изложение фабулы дела, мотивов для назначения экспертизы, указание, кому поручается проведение экспертизы, какие вопросы выносятся на ее разрешение. Перед экспертами нельзя ставить вопросы, выходящие за пределы их специальных познаний (например, о причинах преступления), а также вопросы, ответы на кото­рые заведомо могут иметь только гипотетический характер.

О проведении судебно-психологической экспертизы имеют право ходатайствовать обвиняемые, потерпевшие и их закон­ные представители. В случаях отказа в проведении эксперти­зы в соответствии со ст.ст.131 и 276 УПК РСФСР должно быть вынесено постановление следователя или определение суда с изложением причин и мотивов отклонения ходатай­ства[10].

Организация судебно-психологической экспертизы. Специ­альных учреждений судебно-психологической экспертизы в нашей стране не существует[11].

Наиболее систематически судебно-психологические и комплексные психолого-психиатри­ческие экспертизы проводятся в секторе психологических проб­лем борьбы с преступностью Всесоюзного института по изу­чению причин и разработке мер предупреждения преступности и в психологической лаборатории Научно-исследовательского института судебной психиатрии им. Сербского[12]. Полностью удовлетворить потребность практических органов в эксперт­ных психологических исследованиях эти научные подразде­ления не в состоянии. Поэтому к проведению судебно-пси­хологической экспертизы следует привлекать психологов, ра­ботающих в различных научных и практических учреждениях и в учебных заведениях. Наиболее подготовленными среди них являются выпускники психологических факультетов уни­верситетов. Можно рекомендовать поручать проведение судебно-психологических экспертиз сотрудникам кафедр пси­хологии и педагогики педагогических институтов.

Учитывая, что на современном этапе развития судебно-психологической экспертизы к ее проведению часто привле­каются специалисты, малознакомые со спецификой следст­венной, судебной и собственно экспертной деятельности, же­лательно, чтобы представители органов прокуратуры и суда оказывали экспертам-психологам необходимую помощь: разъ­ясняли цели и задачи экспертизы, права и обязанности экспертов, знакомили с требованиями, предъявляемыми к заклю­чению экспертизы.

Судебно-психологическая экспертиза проводится преиму­щественно как амбулаторная, что не исключает принципи­альной возможности проведения ее и как стационарной. Про­ведение судебно-психологической экспертизы может быть по­ручено комиссии экспертов или одному специалисту.

В распоряжение экспертов должны быть предоставлены материалы уголовного дела. В процессе подготовки материа­лов к судебно-психологической экспертизе необходимо обра­щать особое внимание на выяснение особенностей личности направляемого на экспертизу человека. В первую очередь важно иметь сведения об условиях его развития и воспита­ния, характере, привычках, устойчивых навыках поведения, типичных формах эмоциональных реакций, интересах, жиз­ненных планах, отношениях с другими людьми.

Судебно-психологическую экспертизу не следует назна­чать параллельно судебно-психиатрической, так как у сле­дователя или судьи должна быть уверенность в том, что на судебно-психологическую экспертизу направляется человек, не страдающий психическими заболеваниями. Таким образом, проведение судебно-психологической экспертизы правомерно, если имеется заключение о психическом здоровье подэкспертного или в случаях, когда его психическое здоровье не вызы­вает сомнений[13].

Нецелесообразно назначение судебно-психологической экспертизы на ранних этапах предварительного следствия, когда материалы уголовного дела относительно бедны. Про­белы в информации повышают вероятность ошибочных вы­водов в заключении экспертов.

Следователь или судья обязаны ознакомить лицо, направ­ляемое на экспертизу, с определением или постановлением о ее проведении и с заключением экспертов (ст.ст.184, 185 УПК РСФСР)[14].

Права и обязанности эксперта-психолога. Экспертом-пси­хологом может быть назначен специалист, работающий в области психологии и имеющий высшее психологическое, пе­дагогическое, медицинское или техническое образование. Следует считать обоснованным отказ психолога от проведе­ния экспертизы или его отвод, если вынесенные на разреше­ние экспертизы вопросы не соответствуют профессиональной специализации психолога (например, когда обследование малолетних свидетелей или потерпевших поручается специа­листу в области инженерной психологии, незнакомому с основами психологии детей дошкольного возраста). Поводом для отвода эксперта-психолога могут быть и другие обстоя­тельства, предусмотренные Уголовно-процессуальным кодек­сом.

Обязанности и права эксперта определены законом и из­ложены в ст. 82 УПК РСФСР[15] и соответствующих статьях УПК союзных республик.

Эксперт обязан явиться по вызову следствия или суда, дать объективное заключение по вопросам, вынесенным на его разрешение и сформулированным в определении или по­становлении о проведении экспертизы. За неявку по вызову следственных или судебных органов, дачу заведомо ложного заключения, отказ или уклонение от дачи заключения, раз­глашение данных предварительного следствия и данных экс­пертизы без разрешения прокурора или следователя эксперт несет ответственность (ст.ст.181, 182, 184 УК РСФСР)[16].

Если эксперт приходит к выводу о недостаточности для дачи заключения предоставленных в его распоряжение ма­териалов, он должен в письменной форме сообщить органам, назначившим экспертизу, о невозможности дать заключение и указать, какие материалы или документы необходимы для проведения экспертизы.

Эксперт имеет право с разрешения следственных или су­дебных органов до составления заключения экспертизы зна­комиться с обстоятельствами дела, присутствовать при про­изводстве допросов и других следственных действий, зада­вать допрашиваемым вопросы, относящиеся к предмету экс­пертизы, просить о вызове свидетелей и других лиц, которые могут сообщить интересующие эксперта сведения.

При производстве комиссионной судебно-психологической экспертизы эксперты, если они пришли к единому мнению, со­ставляют общее заключение, которое подписывают все чле­ны комиссии. В случае несовпадения выводов экспертов каждый из них имеет право составить отдельное заключение от собственного лица (ст.80 УПК РСФСР)[17].

Оформление результатов судебно-психологической экс­пертизы. Результаты экспертного судебно-психологического исследования должны быть изложены в письменном заключе­нии (или акте) экспертизы. По установившемуся в эксперт­ной практике правилу заключение любой экспертизы вклю­чает в себя три основные части: вводную, исследовательскую и выводы.

В вводной части указывается, когда, кем и на основании чего (определения суда или постановления следователя) произведена экспертиза, фамилия, имя, отчество, год рождения подэкспертного, его отношение к уголовному делу (обвиняе­мый, потерпевший или свидетель). Здесь же приводятся во­просы, поставленные на разрешение экспертизы.

Специфика судебно-психологической экспертизы вызывает необходимость выделения в исследовательской части не­скольких разделов. В этой наиболее обширной части заклю­чения излагаются: а) фабула дела; б) данные о динамике психического развития подэкспертного с указанием на усло­вия воспитания и обучения, индивидуально-психологические особенности, обнаружившиеся в различные периоды жизни; в) ход и результаты экспериментально-психологического об­следования подэкспертного; г) данные беседы с подэкспертным; д) ретроспективный психологический анализ в плане поставленных на разрешение экспертизы вопросов.

Данные об условиях и ходе психического развития подэкспертного должны учитываться во всех случаях проведе­ния судебно-психологической экспертизы, но особенно большое значение они имеют при исследовании детей и подрост­ков. Эта часть заключения отражает результаты анализа и обобщения показаний родителей, воспитателей, родственни­ков, товарищей подэкспертного, изучения педагогической и медицинской документации. Эксперт должен изложить основ­ные сведения о раннем детстве подэкспертного, начале школь­ного обучения, подростковом возрасте, ранней юности. При описании различных периодов жизни человека следует выде­лить факты, рисующие своеобразие условий, содержания и темпа психического развития. О дошкольном периоде, на­пример, должно быть известно, когда ребенок начал ходить и говорить, какие он перенес заболевания, посещал детские учреждения или воспитывался дома, уделялось ли ему доста­точное внимание родителями, как складывались отношения с другими детьми и пр. Описывая ход психического развития подэкспертного, важно передать динамику этого процесса; поэтому повышенного внимания заслуживают «переломные» моменты в биографии подэкспертного, пережитые им воз­растные кризисы, смены различных видов деятельности. Говоря, например, о начальном этапе школьного обучения, полезно отметить, каков был уровень готовности ребенка к обучению, легко ли он привыкал к новым для него требова­ниям школьной жизни, были ли трудности во взаимоотноше­ниях с одноклассниками и учителями, успевал ли подэкспертный усваивать учебную программу. Анализ психического развития подэкспертного помогает эксперту прийти к пониманию наиболее устойчивых мотивов поведения исследуемого лица, его склонностей, интересов, индивидуально-психологи­ческих свойств. Желательно, чтобы эксперт в конце этого раздела заключения сделал некоторые обобщающие выводы о психическом облике подэкспертного.

Излагая ход и результаты экспериментально-психологи­ческого обследования, эксперту прежде всего следует указать, какими методами он пользовался, каковы их возможности, в чем состояла основная цель этой части экспертизы. Далее не­обходимо сообщить основные результаты экспериментов со ссылками в необходимых случаях на примеры и сделать выводы о том, какие особенности психической деятельности подэкспертного были выявлены.

Результаты беседы могут передаваться не дословно, но в некоторых случаях полезно воспроизвести точные выдержки, передающие индивидуальные особенности речи подэкспертного. В заключении следует указать на основное содержание беседы, ее продолжительность, отношение подэкспертного к беседе, его реакцию на различные вопросы. Если подэкспертный во время беседы дал принципиально новое толкование важных для дела обстоятельств или сообщил о фактах, не из­вестных следствию или суду, — все это должно быть отраже­но в тексте заключения.

Ретроспективный психологический анализ по существу яв­ляется переходом от исследовательской части к выводам. В этом разделе заключения эксперт, используя полученные им в процессе экспертного исследования данные и свои спе­циальные познания о закономерностях психической деятель­ности человека, должен определить свою позицию, дать пси­хологически обоснованную оценку обстоятельств, для иссле­дования которых была назначена экспертиза. Чтобы сделать понятной свою позицию, эксперту рекомендуется мотивиро­вать, чем он руководствуется в оценке особенностей психи­ческой деятельности подэкспертного, почему приводимое по­ложение может служить объяснением интересующих следст­венные и судебные органы фактов. Композиционно ретро­спективный психологический анализ в большинстве случаев удобно строить соответственно поставленным на разрешение экспертизы вопросам.

Выводы экспертизы следует формулировать кратко, четко, в плане поставленных вопросов, не отвлекаясь от их содер­жания. Всегда, когда это возможно, выводы должны иметь категорический характер — утвердительный или отрицатель­ный. Недопустимо делать двусмысленные или неопределенные выводы. Даже в тех случаях, когда вопрос ставится о возможности или вероятности какого-либо события, эксперт должен в категорической форме указать на его принципиаль­ную возможность или невозможность. Если проведенное экс­пертом исследование не позволяет ему сделать категориче­ских выводов, эксперту следует специально оговорить это об­стоятельство в заключении.

Вполне понятно, что рекомендованная нами форма заклю­чения судебно-психологической экспертизы в отдельных слу­чаях не может быть выдержана. В заключении посмертной экспертизы, разумеется, будут отсутствовать разделы, посвя­щенные экспериментально-психологическому обследованию и беседе с подэкспертным. Вынужденное исключение некоторых разделов не меняет принципиально структуры заключения, повышает значение других разделов.

При составлении заключения эксперт может излагать ход и результаты исследования, выделяя его части и разделы или не делая этого, вынося в особую часть только выводы.

Оценка заключения судебно-психологической экспертизы. Повторная экспертиза. Заключение судебно-психологической экспертизы, как и любой другой, не имеет заранее установ­ленной силы и не является обязательным для следственных и судебных органов (ст.17 Основ судопроизводства Союза ССР и союзных республик). Оно подлежит проверке и оцен­ке наравне с другими доказательствами по делу. Оценивая заключение судебно-психологической экспертизы, следствие или суд решают, можно ли считать выводы экспертов полны­ми и обоснованными, вытекают ли они логически из материа­лов дела и результатов психологического исследования.

В случае несогласия с заключением судебно-психологической экспертизы следственные органы или суд в определении или приговоре должны обосновать свое несогласие (ст.80 УПК РСФСР).

Если следствие или суд сочтут заключение судебно-психо­логической экспертизы необоснованным или неправильным, по делу может быть назначена повторная судебно-психологиче­ская экспертиза, поручаемая новому эксперту или экспертной комиссии. Поводом для назначения повторной экспертизы мо­гут служить противоречия и принципиальные разногласия между членами экспертной комиссии, пришедшими к взаимо­исключающим выводам. При повторной экспертизе в распо­ряжение новых экспертов предоставляются те же материалы дела, что и при первой экспертизе, но психологическое обсле­дование подэкспертного должно проводиться заново. Повторная экспертиза может выполнять контрольные функции, если она проводится с целью проверки правильности и обоснован­ности ранее данного заключения. В подобных случаях пов­торная экспертиза поручается более квалифицированным специалистам.

Случается, что уже после проведения судебно-психологи­ческой экспертизы у следствия или суда появляются новые материалы, ставящие под сомнение выводы экспертов. Для оценки новых данных и пересмотра с их учетом заключения экспертизы назначается дополнительная экспертиза (ст.81 УПК РСФСР), поручаемая, как правило, лицам, ранее про­водившим судебно-психологическую экспертизу по делу[18].